Бабушки не стало 3 месяца назад. До того она все время была.
Была все мое детство. Была летом в ситцевых платьях и зимой в каких-то странных ботах. Обожала нас с сестрой. Для нас, двух тощих рижских килек, она, перед тем как поставить печенье в духовку, вилкой проводила на каждом 3 полосочки. Потом получался узор.
Бабушка – одесситка. И хотя она уже больше 70 лет не жила в Одессе, всегда была загорелой. Как будто только что с пляжа. Бабушка была в коммуналке на Жуковского, укладывала нас с сестрой спать после моря. Всякие наши попытки еще чуточку потянуть обрывала беспечальной стремительной, как волна фразой: Не морчьте мне голову! Бабушка всегда была первой на пляже, в очереди, в кино на утреннем сеансе, на рынке: Женщина, почем ваша малина? - Рубль –стакан. – Давайте два - за рубль, и я беру. Один? Не морочьте мне голову!
Бабушка всегда была первой в троллейбусе, который вез нас с Жуковского в Аркадию. Нет, первой была я, а потом вбегала она и сумщала мои пионерские чувства громким распоряжением:
- Держи мне место, положи на него торбу!
- Но, бабушка...
- Не морчь мне голову, я же брала билет!
Бабушка всегда была в хорошем настроении, носила накладную блондинистую косу, рисовала себе удивленные брови на сантиметр выше своих. Свои она в юности спалила, выбрасывая в камин признание в любви назойливого Лазаря. Перед выходом на на Дерибасовскую, удерживала нас рядом: Имейте терпение, я намажу губы и мы пойдем. Бабушка всегда «мазала» губы яркой красной помадой, размашисто и щедро, не совпадая с природным контуром. Сказать «красила» - просто невозможно. Бабушка мечтала стать артисткой, великолепно пела, играла на пианино, разметав руки по клавиатуре с особой роковой страстью. В молодости она всегда была душой компании и погибелью для мужчин. Из тех времен для внучек она сохранила романс «Шелковый шнурок». Его слова по сей день вселяют в меня ужас и восторг :
Как-то раз сижу одна в тоске.
Вижу крюк в дощатом потолке.
Чей-то труп на шелковом шнурке...
Разве в том была моя вина,
Что цвела пьянящая весна,
Что с другим стояла у окна?..
Неужели это про бабушку? Она брала аккорд после слова шнурок, а потом еще несколько раз ударяла всей ладонью по верхней октаве: Ой, Регишка, не морчь голову! Что тебе рассказывать? Я уже ничего не помню. Один – Арончик – говорил, что если я не выйду за него – он повесится!
- И что?
- Я тебя умоляю! Это же только разговоры!
Бабушка была женщиной на 100 процентов и женой – на 1000, падала в обморок по необходимости, обожала театр, шила шляпки на заказ в 55 году:
- Я никогда не работала и имела домработницу. Таки хорошая была жизнь.
Бабушка исколесила весь Союз: была на всех свадьбах, юбилеях, похоронах одесситов, поселившихся кто где. На новый год все одесситы собирались у нее, спали по 10 человек на диване, под ноги подставляли стулья, поворачивались по команде.
Бабушка была всю мою юность, переехала в Израиль вслед за нами, грела обеды, жалела нас, пекла, ждала пока я зайду в ванную и тайно выключала бойлер в целях экономии. А я ждала пока она отойдет от двери и тайно его включала.
Бабушка была на наших свадьбах, легко оставлась с оравой правнуков, в 95 лет ходила с моей сестрой в Идишпиль на премьеры.
- Бабушка, ты же не знаешь идиш..
- Я тебя умоляю, что там надо знать! Идиш!
Бабушка была, когда я возвращалась с учебы, с работы, когда приходила с детьми. Была, когда я заходила к ней комнату, а она всегда смотрела Санту-Барбару: Ну, как дела? Джина – па-ра-зитка!, а Сиси – хорош человек.
Бабушка была, когда я говорила с ней по телефону:
- Как жизнь молодая? – ВСЕГДА спрашивала я.
- Молодя – была хорошая, – ВСЕГДА отвечала она.
Так совпало, что за день до бабушкиной болезни, я приехала в Одессу. Последний раз я говорила с ней из Одессы, из дома, где бабушка родилась, на Нежинской улице.

Бабушка была, когда заболела, и даже когда в последнем своем пристанище, лежа без сознания, клокотала легкими, полными чего-то страшного, что перекрывает жизнь как кислород. Мама говорила мне: Пусть она вот так без сознания лежит, а мы будем приходить к ней. У нас будет мама. У вас – бабушка.
Невероятно, но меня не покидало ощущение, что бабушка еще была, когда на кладбище служащие похоронного общества ввезли ее, закутанную в серый саван. Это была она. Ее силуэт – точно такой же, какой я видела иногда утром, зайдя в ее комнату, а она спала, на спине с запрокинутой головой. Бабушка была с нами, пока читали поминальную молитву, и еще долго-долго, пока мы провожали ее к месту, где должны были похоронить. Мы шли очень медленно, остановливались - наверное для того, чтобы бабушка еще немного побыла с нами. Или нет: для того, чтобы еще немного побыть с ней.
Бабушку положили глубоко в землю. И даже тогда она еще была. А потом ее закрыли огромной каменной плитой.

И в этот момент ее не стало.